Д/Ф "Освободите любовь"

Преступление и наказание — журналист и создатель правозащитной организации «Русь сидящая Ольга Романова рассказывает о том, как устроена пенитенциарная система во Франции.


Д/Ф "Освободите любовь"


Женская тюрьма в городе Ренн — одна из самых старых во Франции, построена в 1875-м. Вы обязательно ее увидите, если будете в Рене: она рядом с вокзалом, отлично видна из любой привокзальной гостиницы. А также это самая большая женская тюрьма, и одна из самых строгих — здесь сидят и пожизненные тоже. Французский УК не сексистский, там не делают разницу в наказании между мужчинами и женщинами. Вот отсюда и ПЖ (у нас пожизненного для женщин нет). Женщины (да, как и мужчины) сидят по одному в индивидуальных камерах, очень смахивающих на мой номер в привокзальном Ibis. У осуждённых камеры открыты и закрываются только на ночь. Можно ходить в гости друг к другу, а можно закрыться изнутри своим ключом, если не хочешь общаться. Или если хочешь остаться с кем-то вдвоём. Лесбийские романы и браки здесь в норме и никем не пресекаются. На мужской зоне наоборот, кстати. В этой тюрьме сидели практически все знаменитые французские преступницы (в прошлом знаменитости были в основном отравительницами мужей и любовников). 

Эта тюрьма по-прежнему оплачивает жильё монахинь Конгрегации сестёр Святого Иосифа — раньше эти монахини вообще были монополистами в руководстве женскими тюрьмами, а в начале 20 века церковь отделили от государства, и женские тюрьмы отдали ФСИН. Говорят, оплата жилья для монахинь — дань традиции. А монахини ходят каждый день в тюрьмы, ухаживают за больными и немощными и оказывают желающим моральную поддержку. А также с ужасом обнаруживаю, что монахини разговаривают с нами о вечном, используя крайне непарламентские выражения. Получается точно, эффектно, проникновенно, жизненно. Кстати, спрашиваю тюремное начальство о неисправимых — как вы обозначаете это явление природы? — «Прогноз ресоциализации неочевиден». Надо запомнить. 
Спрашиваем про женщин — криминальных лидеров. Нас быстро понимают. Воры в законе по-французски называются каидами. Да, во Франции есть каиды-женщины, и в этой тюрьме тоже, конечно.



Средний возраст осуждённой женщины 45 лет. 7 процентов имеют психические проблемы, а психологические — каждая, конечно. Сидят и беременные, и женщины с маленькими детьми: здесь можно сидеть в специальном детском отделении (похожем на очень дорогой частный детский сад), а в 18 месяцев ребёнка забирают. Детских домов во Франции нет — отдают в опекунские семьи или родственникам. Мамочек заранее готовят к разлуке с детьми. Рано, конечно, их разлучают. Но тюремные дети, например, не в состоянии открыть дверь: они останавливаются перед любой дверью и ждут человека со связкой ключей. Говорят, это бывает навсегда. 

Ну а вот мы и встречаемся с вечностью. Заходим в продол для осуждённых (потом ещё в СИЗО пойдём, а там совсем другое дело). Заходим, кругом бабоньки симпатичные по-французски улыбаются. Мы с директором тюрьмы в красивом красном галстуке (и вообще хороший парень, на судье женат — всё норм, она по семейному праву). Директор суётся в одну камеру, к нему плавно подходит Чёрная Пантера в леопардовых леггинсах, и твёрдо говорит: нельзя. Улыбается, но нельзя. У меня, говорит, не прибрано. Директор тюрьмы тушуется и оглядывается вокруг — все улыбаются, но к себе не зовут.

Женская тюрьма в городе Ренн, продолжение

Запахи. Вот запахи здесь уникальны. Тюремный запах же ни с чем не спутать, я в метро его за три вагона чую. Во Франции он такой же, как в России. И в тюрьмах, и в тюремной больнице, и в тюремной психбольнице, везде пахнет одинаково — тюрьмой: добавьте в карболку щепотку дешевого табака, грязи, пота, давно не стиранной одежды, немного хлорки. Сырого бетона, хлеба-сыра-колбасы-чая-кофе, и дайте настояться лет 50. Женские СИЗО пахнут так же, говорят, что знатоки различают нотки, но я как-то нет.

А в этой старой женской тюрьме в Рене пахнет домом, пирогами и бабушкой. Чисто, с любовью, и я бы даже сказала с большим вкусом. Двор смогла сфотографировать — ну почти дворец же? Вот и внутри тоже неплохо.

Брюнетка из тюремного коридора радостно зовёт зайти в ее камеру. Заходим — директор тюрьмы и мы. У брюнетки в волосах небольшой бант. А внутри камеры банты побольше. И ещё рюшечки, подушечки, салфеточки, кружавчики, шторки и бусинки — она говорит, что купила материал в тюремной лавке, и вот навертела. В голосе чувствуется гордость за своё уютное гнёздышко. Открывает расписной шкафчик, и еще один — а там шмоток! Аккуратненько всё разложено, плотненько. Господи, это ж сколько лет надо копить. Кстати, а сколько Вы уже здесь?

Сколько-Сколько?

17. Лет. Она. Сидит. Здесь.

На вид 35. Записываю свои две цифры в блокнот, спрашиваю: нет, ей 41. Показываю ей свой блокнот и свои цифры — она очень довольна, улыбается.

- А сколько еще сидеть?
- У меня пожизненное.

Я не знаю, как реагировать. Спрашиваем, не хочет ли она нам рассказать, что она сделала. Нет, не хочет. Она марокканка, преступление совершено там, но у нее французское гражданство. Поэтому отсидела там 4 года и вот уже больше 13 лет здесь.

- Но я скоро выйду на свободу! Я уже была в отпуске летом две недели со своей семьёй. Зимой я буду просить об УДО, мне судья сказал, чтобы я приготовила свой проект. Я приготовила! Я договорилась о долгосрочной аренде жилья, я окончила курсы и нашла работу продавцом в люксовом магазине. Судье очень понравится мой проект! Он отпустит меня.

- Вы ошибаетесь, — тихо, но очень твердо говорит директор тюрьмы.

- Нет, я не ошибаюсь, это Вы ошибаетесь, мой дорогой мсье! Иногда Вы такой милый путаник!

- Мадам, Вам до УДО еще два года, таков закон. Вы чего-то недопоняли.

Мадам оседает и начинает плакать. Нам неловко, что мы тоже стоим здесь. Она говорит, что покончит собой. И мы, и директор тюрьмы не раз такое слышали, и мы все точно знаем: покончит или нет — никогда непонятно, пока не покончит. Лучше утешать, не брать грех на душу.

Директор тихо разъясняет, что он еще уточнит, что он посмотрит и узнает — может, и выгорит, и получится что-то изменить. Выясняется, что этой зимой ей надо не к судье, а в другую тюрьму — перед ходатайством об УДО её должны два года там проверять и смотреть психиатры, давать УДО или нет.

- Я не могу в другую тюрьму! В феврале меня ждут на моей работе!

Мы уходим. 

Директор говорит нам: если честно, то она права. Но я не знаю, смогу ли я что-то изменить. Судья, который её вел все эти годы и который сказал ей два года назад готовить проект на выход, и что он будет его смотреть и принимать решение, ушёл в отставку. Сейчас там новый судья, который её не знает. И он ей ничего не говорил.

И я знаю, что он скажет: приходи через два года, я буду тебя изучать.


- А за что у нее пожизненное?

- Я не имею права вам сказать. Но вы поспрашивайте тут и там.

А, это мы понимаем. Через пять минут вся нужная информация у нас есть, и лично я как-то сильно жалею, что она у меня есть. И, кстати, это как обычно.

Она была насильно выдана замуж у себя в Марокко. И она убила своего ребёнка. За это и во Франции, и в Марокко пожизненное (а у нас нет, что весьма несправедливо: у нас новорожденные не приравниваются к людям). Она вину не признала, она уверяет, что это сделал её муж.

Кто теперь знает.

Идем дальше. Из соседней камеры выходит немолодая уютная блондинка и тоже зовёт к себе. Такая, знаете — образцовая молодая бабушка. И камера у нее совсем другая: деревянный пол натёрт какой-то мастикой, отчего он приобрел запах и цвет дорогой чертовщины типа палисандра, что ли — если я когда-нибудь видела чёртов палисандр. Камера вся в ловко засушенных букетах роз, в стёганных одеялах, на стуле в тон чехол замысловатой работы. Коврик с оленями опять же. "Я сама всё это сделала", — говорит уютная бабушка и улыбается так, что хочется к ней в пряничный домик.

- Когда Вам выходить? 

- Конец срока в 2020, но я хорошо себя веду и могу получить УДО уже следующим летом. У меня 4 года. 

- Можете сказать, что Вы сделали? 

- Да. Я раскаялась и полностью признала вину. Мы с мужем сдали нескольким людям один и тот же грузовичок. 

Мошенничество на 8 тысяч евро. Я соучастница мужа, он получил 12 лет. Я знала о мошенничестве и пользовалась деньгами. Мне так жаль!

- Вас с мужем навещают? 

- У нас трое детей, они взрослые. Они не простили нас. Не хотят с нами общаться. Вы себе не представляете, какое это горе. Пусть никого из вас никогда такое не коснется.

...О господи. Дети-то должно быть уже совсем взрослые, наверняка у них есть свои дети. Неужели в них не проснулось хоть немного понимания, прощения и участия.


Хотя, конечно, надо поговорить об этом случае в нашем нелегальном тюремном справочном бюро (женская тюрьма есть женская тюрьма — всегда знаешь, у кого что спросить. В мужской иначе, но тоже все всё про всех знают).

- Эта? Мадам матёрая мошенница. Там не 8 тысяч евро ущерб, а гораздо больше. Эпизодов много, и есть отягчающее обстоятельство: люди, у которых они брали деньги, отдавали им последнее. Это во Франции отягчающее. Что в её рассказе правда — это дети. Они не приходят. Но знаете, почему? Все трое тоже в списке потерпевших.

Эх. Ладно, надо тут заканчивать. Пошли в Мезондоре — СИЗО, значит, по-французски. Мезондоре в соседнем крыле. В переходе нас догоняет забавная тётечка с детскими манерами и косичкой — тоже осужденная. Очень смахивает на профсоюзного активиста серии в-каждой-бочке-затычка. Примерно так и есть:

- Ой, а вы русские?

- Русские.

- А я была в России в 1982! В Большом! Я была костюмером у Мирей Матье, и мы привозили колготки на подарки русским балеринам. В русских тюрьмах, я слышала, плохо. А здесь хорошо. У нас тут русская есть! Ей очень плохо, она всё время плачет! Поговорите с ней!

- Дорогой мсье директор, эта дама говорит, что тут у вас есть русская, можно с ней поговорить?

Директор удивляется и морщит лоб. Возвращаемся в тюремное крыло. Котюмерша Матье доводит нас до двери камеры и показывает — ну вот! Директор морщит лоб еще сильнее и он явно не очень доволен. Но костюмерша уже стучит.

Выходит заплаканная молодая красавица. Конечно, она грузинка. По русски говорит едва-едва. Но сразу хватает за руки и умоляет: найдите мою дочь! Позвоните моей дочери! Её зовут Надя!

История нам не очень понятна. Надя живёт с бывшим мужем. Телефон Нади почему-то заблокирован. Позвонить мужу наша грузинка не может — они подельники, не могут общаться, запрещено. Почему он при этом на свободе, мы не понимаем. Грузинка что-то лепечет, что он украл какую-то ювелирку, которую нашли у нее. Но всё время что-то не сходится.

Ну да ладно, мы же не следователи. Давай телефон мужа, мы ему позвоним и поговорим про Надю. А потом перезвоним директору тюрьмы и расскажем ему подробно, а он тебе.

Она даже почти улыбается, когда мы переписываем номер с её бумажки.

Директор мрачнеет, но молчит. Мы потом имели с ним серьезный разговор. И с его сотрудниками по безопасности.

- Не звоните ему.

- Но мы уже обещали.

- Не звоните.

...кое-что мы придумали. Когда сделаем - расскажу. И что это было тоже расскажу.

Отделение для мам с детьми в тюрьме города Ренн

Отделение для заключённых мамочек с детьми в женской тюрьме Рена ярко-розовое. На полу паласы с рисунками «барашек-солнышко-цветочек», везде разбросаны игрушки — видно, что только что поигрывали. Не десять буйных шалунов, а одна тихая девочка, например. Без больших разрушений. Старинный облезлый сундук стоит — в антикварном в Москве ушёл бы влёт по цене чугунного моста. Кухня за углом — богатая молодежь в новостройке такие себе проектирует — типа скандинавский сдержанный шик. Большая дверь на террасу, дергаю ручку — а, ну да, тюрьма же. Охранница открывает дверь и мы попадаем в довольно большой ... я не знаю, что. 


Каре примерно в полгектара или чуть больше. Дикая лужайка с никогда не кошенной травой; ряды вязов, что ли. Со всех сторон старые стены — тюрьма построена в 1875-м, Вторая Империя. Полное ощущение, что ты приехал в богатое шато, где по религиозным причинам не ухаживают за лужайкой, а за всем остальным да. Далеко не сразу различаешь тонкие спирали колючей проволоки на заборе.  

- Почему никто не ухаживает за лужайкой? 
- Некому.  

... Странно. Тюрьма-то женская, и пыжиков тут много (не знаю, как у них зовут пожизненных, а у нас ПЖ зовут пыжами, конечно). Вон на днях отставную балерину привезли, ей 60, дали ПЖ. Не знаю, что сделала, но говорят, она бодрячком. Планирует освободиться до 80-ти и пожить ещё в удовольствие. Пуркуа бы и не па. Чего бы ей клумбой не заняться. 

- Нет, ей нельзя. Осуждённым женщинам запрещено общаться с осуждёнными мамочками. 
- Господи, да почему? 
- Потому что среди осуждённых много детоубийц, 40 процентов. Нечего им тут делать.  

...Ну вообще-то да, логично. Мы когда шли из одного тюремного крыла в другой, промку проходили, у них это ателье называется, и увидели там за швейной машинкой нашу марокканскую знакомую пожизненную. Она уже совершенно успокоилась после новости, что УДО ей в ближайший месяц не дадут («Я ей тысячу раз это говорил», — объясняет очевидное директор тюрьмы), и радостно машет нам: «Смотрите, что я шью!» и показывает свою работу. Это форма для беременных сотрудниц ФСИН. Мне показалось, что я увидела раздавленную крысу. Я же помню, за что у неё ПЖ, она убила ребёнка. Но она не знает, что мы знаем. И показывает нам смешные беременные штанишки. Мы почему-то улыбаемся и молчим, и это по-дурацки и как-то не очень честно, а как на это реагировать, организм не знает, и просто застыл, как в фильме «Послезавтра». Как тебя застало минус сто, так и стоишь. Директор понимает, он не улыбается и торопит нас в отделение для мамочек с детьми. Надо торопить и подталкивать, хотя мы никуда не спешим. ...ну да, пусть они не встречаются. Когда они все-таки встретятся, у осуждённой мамочки уже заберут ребёнка. Вот, кстати, будущая мамочка.  

В кремовой камере с розовой дверкой, на которой почти не виден электронный засов, и с розовыми занавесочками, за которыми не видны решетки, нас встречает девочка лет тринадцати с высоким кудрявым хвостиком, с улыбкой ангела и ямочками на щёчках. Девочка глубоко беременна. «У меня будет ребёнок Рождества! Рожаю 24 декабря. Это девочка, я назову ее Сиена. Смотрите, у меня здесь уже кроватка!». 

Да, кроватка есть. В кроватке лежат сигареты и пепельница, которую вытряхнули только что. 

- Большой Вам дали срок? 
- Будет большой. Я пока под следствием, его недавно продлили на год. У меня сложное дело. Я здесь надолго. 
- Можете сказать, за что? 
- Да. Я была в банде, у нас много эпизодов. Крупные кражи, грабеж с насилием, мошенничество с кредитными картами, подделка денег и наркотики ещё. Часть банды скрылась в Румынии. Нет, мы с моим парнем французы. Отец ребёнка тоже в банде. Когда следствие будет окончено, я предстану перед судом. Сейчас мне исполнилось 19, и я не знаю, когда выйду. Меня бы отпустили, я же маленькая и беременная, но у нас слишком много эпизодов с насилием. Моя мама готовит вещи для ребёнка, она потом заберёт у меня Сиену. Надеюсь, она будет хорошей девочкой. 

Так, а вот и тихая девочка, которая не разбрасывает игрушки. Только это не девочка, это толстый красивый мальчик. Ему полгода, он весь в ямочках и перетяжках, и вкупе все эти обстоятельства не дают ему навести тут настоящий шухер. Его мама из Нигерии, и она очень переживает, что ее мальчик плохо кушает.  

- Не стоит переживать, мадам! Ваш мальчик не выглядит голодным. 

Разумеется, в этот момент малыш хватает со стола булочку и впивается в нее. Мать смотрит на нас торжествующе, прямо как тётя Сара из еврейского анекдота. Ладно, тётя Сара должна немного подкормить своё сокровище, которое плохо кушает. И мы идём дальше. Тётя Сара провожает нас до двери камеры и вешает на глазок табличку — «Не беспокоить», как в гостинице. Мы в шоке. 

«Беременные женщины и женщины с детьми имеют право на индивидуальное пространство, им же тяжело»,— говорит господин директор. 

Мы проходим мимо последней камеры, на ней висит такая табличка. Слышно, что в камере кто-то рыдает.

Продолжение следует. 



Ольга Романова — журналист, директор правозащитной организации «Русь сидящая». С 2017 года Ольга ведет программу P. S. Comments на нашем телеканале.